Дактиль

Казахстанский литературный онлайн-журнал

Пемократия

Рассказ

— Серега, срочно присылай сценарий! — кричали в трубке.

Эта история приключилась со мной в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году, в самый разгар перестройки. Я тогда учился на втором курсе аспирантуры ТвГТУ — тверского политеха — и работал ассистентом на кафедре прикладной физики. Платили мало, но этого хватало для жизни. Я не тусовался, не пил, девушки не было (возможно, как раз из-за того, что не пил и не тусовался), поэтому все заработанные деньги я откладывал либо тратил на небольшие подарки для мамы.

Мы жили с ней в маленькой двушке в пролетарском районе, которую они с отцом честно получили от государства за добросовестный труд. Батя мой возглавлял гаражный кооператив и параллельно работал преподавателем в автошколе при ДОСААФ, матушка долгое время состояла на должности администратора в общественной бане. Ее уход на пенсию как раз совпал с кончиной отца. Он умер прямо на рабочем месте во время одной из лекций. Внезапно ему стало плохо, и он уткнулся головой в стол. Врачи констатировали смерть из-за отрыва тромба. Я на тот момент заканчивал первый курс техфака ТвГТУ. Душа никогда не лежала к точным наукам, скорее я мог бы назвать себя творческой личностью, однако отец с матерью настояли, чтобы я получил хорошее образование и профессию, которая «всегда сможет меня прокормить». Когда отец умер, я хотел отчислиться из политеха и попробовать поступить в Москву на сценарный факультет ВГИКа, однако пожалел мать, решив, что второй удар она может не пережить.

Со второго курса учеба внезапно начала становиться интересной, и у меня даже наметились какие-то успехи, которые по окончании вуза позволили поступить в аспирантуру на бюджетное отделение, однако мне все равно хотелось создавать кино, поэтому на отложенные деньги я купил на барахолке старую, почти развалившуюся печатную машинку и сидел за ней вечерами после работы, стуча по буквам и не давая матери сосредоточиться на чтении детективных романов.

У меня в голове давно зрела идея футуристического кино о космосе и пришельцах, которые блуждали меж галактик и случайно наткнулись на нашу планету, где, вопреки всему, начали строить «пемократию» — их вариант демократии, похожий на наш тоталитаризм, от которого страна так стремительно старалась уйти уже много лет. В тот момент, когда я задумывал сценарий, кино назвали бы антисоветским, однако в свете последних тенденций в нашей стране оно вполне могло иметь право на существование.

— Только срочно! Прямо сейчас пакуй бумаги в конверт и беги на почту! — не унимался человек на другом конце провода.

Это был Колька Тонких — бывший зять нашей соседки по лестничной клетке Варвары Николаевны и мой близкий друг. Славный парень, хотя и жуткий разгильдяй, которого из-за постоянных прогулов отчислили с выпускного курса Тверского Государственного Университета. Отслужив в армии где-то в степях Казахстана, Колька по возвращении сразу же обрюхатил ждавшую его Катьку. Когда девка заявилась домой с непонятным юношей, еще и в положении, мать ее чуть инфаркт не хватил. Однако у нее не оставалось выбора, и она приняла Кольку как родного. Он устроился на работу в автомастерскую, потихоньку осваивал профессию, а Катька тем временем под руководством мамы училась варить борщи. И вполне возможно, что они стали бы образцовой советской семьей, если бы не вставшие меж их счастьем Колькины амбиции. Парню всегда хотелось чего-то большего, чем просто быть слесарем. Он искал заработок на стороне, иногда не самый честный, из-за чего мог не появляться дома сутками, а это, как факт, не устраивало ни новоиспеченную супругу, ни ее маму. В итоге, разругавшись с женой вдрызг, Колька подал на развод, собрал вещи и укатил в Москву, искать свое счастье там, оставив Катьку с ребенком без алиментов и на попечении Варвары Николаевны.

Колька был старше почти на семь лет и по юности частенько задирал меня, если встречал во дворе, а уж оставшись один на один в подъезде и вовсе мог отвесить пендаля, однако вернувшись из армии, будто остепенился: стал здороваться и даже первым заводить беседу в пору случайных встреч. Со временем старые обиды забылись, и мы стали чуть ли не лучшими друзьями. Могли подолгу вечерами сидеть на ступеньках перед домом, курить и мечтать о светлом будущем. Случалось, что он занимал у меня рубль или два со стипендии, но ни разу не было такого, чтобы не вернул долг. Я был первым, кому Колька сообщил, что собирается развестись с Катькой и укатить в столицу на заработки.

Прощание с товарищем далось нелегко, однако Колька пообещал написать мне, как только устроится, и не соврал. Первое письмо пришло спустя месяц после его отъезда. Колька сообщал, что нашел работу на железной дороге. Без уточнения должности. Писал, что условия, конечно, не самые лучшие, однако платят в разы больше, чем он получал в автомастерской. В следующем письме Колька уже хвастался своей работой охранником на рынке, мол, он встретил сослуживца, который подтянул на хорошую ставку, да и вообще, шум поездов его всегда раздражал. Еще через месяц Колька написал, что охранник — рискованная работа, а он не хочет подвергать свою жизнь опасности, поэтому возвращается обратно к работе слесаря.

Так за два года Колька успел сменить почти с десяток работ, о чем без стеснения сообщал мне в письмах. Я радовался каждому успеху товарища, однако все равно переживал, что он скачет с места на место и никак не может найти себя.

Все изменилось в октябре восемьдесят седьмого, когда в очередном письме Колька сообщил, что наконец-таки «нашел работу мечты» и теперь планирует развиваться в выбранном направлении. Он устроился работать в кино помощником дольщика — это такой человек, который толкает тележку с сидящим на ней оператором, и ему выделили комнату в общежитии. Непонятно, в чем могли заключаться обязанности помощника дольщика, но Колька был очень доволен и зарплатой, и тем, что теперь тусуется с известными актерами, которых раньше видел только в кино. Он рассказывал о своих путешествиях по стране вместе со съемочной группой, об их угарных вечеринках и о девочках из массовки, которые за автограф Вениамина Смехова готовы на такие поступки, о которых даже сейчас мне стыдно писать.

Я читал рассказы друга и мечтал оказаться там, вместе с ним, в этом мире беспрерывных криков «Стоп! Снято!» и «Мотор!» Я витал в облаках, представляя, как мог бы сидеть на именном стульчике рядом с великим Рязановым, внося правки в сцены моей картины. Эльдар Александрович спрашивал бы: «Сереж, а мы можем вот тут перенести действие из Дома культуры в старый гараж, а то не укладываемся по финансам…», а я бы отвечал ему: «Как пожелает мастер!» Ко мне подходила бы Алиса Фрейндлих, прося подкорректировать ей диалоги, а я бы спорил с ней о характере персонажа. Мне бы пожимали руку на сцене ЦДК и вручали первую в истории премию «Ника» за драматургию, а я бы лишь скромно улыбался в знак благодарности за заслуги…

Конечно, Колька знал о моем увлечении и всячески его поддерживал. Я делился с ним своими задумками, в том числе и идеей кино про пришельцев. Колька, конечно, посмеивался над ней и говорил, что скорее Союз развалится, чем разрешат такое снять, но я не обижался, а даже отправлял ему некоторые сцены из будущего фильма. Это было еще до того, как он устроился помощником дольщика.

Когда я узнал, что друг работает в синематографе, вдалеке загорелся маленький огонек надежды, что через него можно будет показать моей сценарий какому-нибудь режиссеру, и тот хотя бы даст свои комментарии, а при идеальном раскладе — снимет кино, однако моя застенчивость так и не позволила ни разу обратиться к Кольке с такой просьбой. Несколько раз я пытался очень тонко и издалека намекнуть на такую возможность, однако судя по тону товарища, он ничего не понимал в намеках. Я был очень удивлен, когда холодным мартовским вечером вторника в моей квартире зазвонил телефон, и на том конце провода верещал Колька.

— Серега, нельзя медлить! Такой шанс выпадает лишь раз в жизни! — доносилось из динамика.

Колька сказал, что вчера во время очередной попойки в компании киношников он рассказал про мое кино одному из режиссеров, и тот загорелся идеей его снять. Мол, сейчас идет тенденция на футуристическое кино, и режиссер как раз входит в число претендентов на грант, и ему в срочном порядке нужен сценарий, чтобы предоставить его в комиссию Госкино.

— Ну ты чего замолчал? — кричал Колька.

А я молчал, потому что не мог вымолвить ни слова. Я застыл с телефонной трубкой у уха и открытым ртом.

Моим сценарием заинтересовались в Москве! Да разве можно было о таком мечтать? Все картинки, которые я когда-то рисовал в голове, начали оживать и мелькать перед глазами: съемочная площадка, Рязанов, сцена ЦДК — все было будто наяву.

— Прости, шок… Так, давай я счас же привезу его в Москву! — сказал я.

— Ты что? — парировал Колька. — Посреди недели? А работа?

— Скажу, что заболел! Нужно же увидеться с режиссером. Кстати, кто он, если не секрет?

— Серега! Я в таксофоне! Последние копейки потратил, чтобы позвонить тебе! Нет времени на объяснения! Евгений Н., ты, вероятно, слышал! — ответил товарищ.

Конечно, я знал о Евгении Н. — восходящей звезде отечественной режиссуры. Когда я услышал эту фамилию, мои глаза чуть не выскочили из орбит.

— Я точно прикинусь больным! — крикнул я.

— Серега, не дури! Во-первых, к нему нельзя просто так попасть. Я сам зайду через черный ход по знакомству и буквально на секунду, только чтобы вручить твою рукопись. Смысл тебе ехать сюда? Просто, чтобы отдать мне текст? Лучше и быстрее сделать это по почте! Мало ли что с тобой в дороге приключится, и как тогда быть? А я ему уже пообещал! Во-вторых, зачем обманывать людей на кафедре? Ты же никогда не был лгуном, Серега!

В словах Кольки явно было больше здравого смысла, чем в моей горячей голове.

— Хорошо, я через три дня отправлю! Как раз успею отпечатать копию, а то он в единичном экземпляре…

— Серега, какая копия? Ты не понимаешь, что это горит?! — кричал друг. — Потом уже никому не нужно будет!

— А как же… — я хотел было задать вопрос, но Колька будто прочитал мои мысли.

— На титульном листе сценария выведи имя, фамилию и широко распишись, чтобы выглядело дорого-богато. Пусть сразу запоминают почерк автора! — перебил он. — Да, биография твоя нужна! Успеешь? Напиши все чинно, благородно.

— Хорошо, сделаю… — протянул я.

— У меня осталось тридцать секунд, — кричал Колька, — быстро записывай адрес, куда слать!

— А почему не прислать к тебе в общагу?

— Серега, епт! Слишком много вопросов! Если тебе не надо, ты так и скажи! Мне-то сто лет до этого нет дела… Решил другу помочь, а ему еще и не нравится! — возмущались на том конце провода.

— Записываю! — крикнул я, и Колька, успокоившись, продиктовал координаты.

Я схватил лежащий у аппарата огрызок карандаша и в отсутствие бумаги стал быстро выводить на обоях адрес. Мама выглянула из своей комнаты и, застав меня за порчей имущества, издала ужасающий вздох. Я лишь отмахнулся от нее и продолжил стенопись. Когда с адресом было покончено, я сказал в трубку: «Спасибо, друг!» — но звонок оборвался.

— Кто звонил? — спросила мама.

— Колька, — ответил я.

— Прохиндей! — воскликнула она. — Не понимаю, что мой ребенок может иметь общего с таким человеком…

Мама всегда относилась к Кольке с подозрением. Дурная слава, берущая свое начало из уст Варвары Николаевны, быстро перетекла в уши старушки и укоренилась там настолько, что никакие аргументы не могли ее оттуда выдернуть. Если советская женщина вбила себе что-то в голову, это навсегда. Именно поэтому мои вечерние посиделки за печатной машинкой преподносились ей как научная деятельность, а «антисоветский» сценарий хранился в нижнем ящике шкафа, среди кучи бумаг в папке под кодовым названием «Диссертация».

На следующий день прямо перед работой я заглянул на почту. Кто бы мог подумать, что столько людей по утрам отправляет письма! У каждого окошка образовалась очередь человек в шесть. Я отошел к подоконнику, повернулся к залу спиной, вынул из сумки сценарий, быстро засунул в его заранее заполненный конверт и пристроился крайним в одну из очередей. Все двигалось очень медленно. Я постоянно смотрел на часы, боясь опоздать на работу. Наконец передо мной предстало миловидное лицо работницы «Главпочтамта».

— Пухленький, — усмехнулась она, сжав в своей маленькой белесой руке конверт, — диссертация какая-нибудь?

— Угу, — кивнул я, сглотнув слюну, — а как вы догадались?

Она подняла на меня из-под густо накрашенных бровей свои маленькие глазки и ничего не ответила, лишь поправила падающие на плечи светлые волосы и улыбнулась.

Я попытался представить себя со стороны: высокий, щуплый, в очках и выцветшей клетчатой рубашке, с прижатой к груди сумкой. Брюки держались на отцовском ремне и были подняты выше пупка, на лице островками пробивалась легкая двухдневная щетина, сальные волосы блестели под светом огромных почтовых ламп. Да, я выглядел как типичный ботаник.

Заметив мое смущение, она вернулась к рабочему тону:

— Куда отправлять будете? Каким классом?

Колька сказал, что «диссертация» нужна чем раньше, тем лучше. Экспресс-доставка стоила очень дорого, но конверт мог прийти уже вечером. Первый класс был чуть дешевле, но срок — один-два дня. Пересчитав мелочь на ладони, я плюнул на все и вывалил монетки прямо перед блондинкой.

— Экспресс, пожалуйста!

Она лихо сосчитала монеты, скидывая их по одной указательным пальцем левой руки в ладонь правой. Машинка ужасно затрещала, и из нее выдавился чек. Блондинка оторвала его и протянула мне вместе со сдачей. Миссия была выполнена. Оставалось теперь ждать весточки от Кольки.

Он позвонил мне через два дня.

— Серега! — кричал он в трубку. — Вчера отнес твою работу в… — он запнулся. — Туда! Будем ждать новостей!

— Туда — это в…

— Тихо ты! — заткнул меня Колька. — Туда — это ты понял, куда…

— А к чему такая секретность? — не понимал я.

— Серега, ну что ты как маленький? Сам знаешь, где я был. Сам знаешь, кто мне туда пропуск выписывал… А твое кино, оно же… Вдруг кто-то слушает… Понимаешь?

Я не понимал, но полагал, что Колька имел ввиду чекистов. Все эти прослушки и разработки гэбистов мне казались сказкой, но, чтобы не расстраивать друга, я решил соблюдать конспирацию.

— Хорошо. Когда дадут ответ?

— Комиссия заседает в течение двух недель. Пока прочитают, пока правки внесут, сам понимаешь…

Это уж я понимал, как никто другой. Словом «комиссия» научный руководитель пугает меня уже второй год. Мол, это единственная вещь, с которой во время защиты могут возникнуть проблемы.

— Ладно. Наберу тебя тогда через две недели, — сказал я другу.

— Валяй! — ответил Колька и положил трубку.

Эти две недели я провел в думах о будущем. Интересно, если мою работу признают стоящей, как дальше будет разворачиваться дело? Меня пригласят на встречу с режиссером, а потом предложат официальную работу? Или сначала предложат работу, а потом уже назначат встречу? В любом случае тогда придется уходить из ТвГТУ, бросать аспирантуру и переезжать в Москву. Но как я оставлю маму одну? Надо будет взять ее с собой… Хотя первое время можно будет пожить одному, набить руку и заработать имя, а когда уже стану более-менее известным в этих кругах, появятся деньги, то можно будет и ее перевезти. Кстати, а сколько платят сценаристам? Я у Кольки забыл спросить. Надо будет сделать себе где-нибудь пометку.

Потом думы сменились самобичеванием. Я просыпался посреди ночи с мыслями, что многие сцены надо переписать, потому что они никуда не годятся. Я включал светильник, садился за машинку и начинал на память переделывать слабые, как мне казалось, моменты. Несколько раз на стук просыпалась мама. Она каждый раз причитала, что я себя «совсем не берегу» и «слишком сильно отдаю себя науке», а потом уходила обратно спать. Но сколько бы раз я ни пробовал что-то переделать, текст не шел.

Я даже попытался начать новый сценарий. Последний год я вынашивал идею спортивной драмы о Льве Яшине, но и тут мысли никак не могли собраться в кучу. В итоге я оставил все попытки до тех пор, пока не придет ответ из Москвы.

В тот вечер мама приготовила изумительное овощное рагу и гуляш. Едва я съел первую ложку, как раздался звонок. Сорвавшись из-за стола, я со всех ног побежал в коридор.

— Серега! Это я, Колька… — доносилось из трубки. — Ты слышишь?

— Да, слышу! Ну что там?

Трубка дрожала вместе с моей рукой. Мне не терпелось получить ответ, пусть даже он будет отрицательным.

— Все в порядке! — кричал Колька. — Цензура пройдена, дано добро на производство!

Слезы радости непроизвольно хлынули из глаз. Кое-как собравшись, я напряг голос и спросил друга:

— Я рад… Что дальше? Собираться и ехать?

На том конце повисла пауза.

— Куда? — спросил Колька.

— Как куда, в Москву. Ну с режиссером познакомиться, условия обсудить, переезд…

— Серег, ты чего? — засмеялся друг. — Не все ж так просто, епте.

— А в чем сложность?

— Ну, во-первых, режиссеру нужно сначала собрать команду, с которой он будет работать. Без команды не будет, так сказать, кина. А уж потом и все остальное.

— А во-вторых?

— А во-вторых, Мистеру Н сейчас пришел заказ на документалку от правительства, а это — приоритет. Он отправляется на два месяца в Сибирь. А после уж примется за твою картину! Я, кстати, с ним еду. Расскажу о тебе немного, представлю, так сказать, в лучшем свете.

— Понятно… — не без разочарования произнес я.

— Серега, ну ты чего? — услышав мой поникший голос, завопил Колька. — Выше нос! Все будет нормально! Кстати, скажу тебе по секрету… Знаешь, кого на главную роль планируют? Сына автора «Союза нерушимого»!

Колька так громко произнес последнюю фразу, что у меня аж в ухе зазвенело.

— Миха…

— Да тихо ты! — он снова заткнул меня.

Поняв, о ком идет речь, я немного приободрился. Если сам Никита Сергеевич будет играть предводителя пришельцев — главнокомандующего Петруса, — то кино обречено на успех.

— Охренеть… — единственное, что смог произнести я.

— Представь, да? Я тебе оттуда позвоню, Серега. Расскажу, как идут переговоры с Мистером Н.

— Договорились. Спасибо, дружище!

— Бывай! — и в трубке послышались короткие гудки.

Я обернулся и увидел стоящую позади маму.

— Ты чего ругаешься? — спросила она.

— Да там… Это… — замялся я.

— Опять с этим прохиндеем разговаривал? Сережа, — она пригрозила пальцем, — если я узнаю, что ты ввязался во что-то, я с тебя три шкуры спущу! Ты меня понял?

Ничего не оставалось, кроме как кивнуть в ответ. Довольная матушка повернулась и зашагала в кухню готовить ужин. Мне так хотелось поделиться с ней своими успехами, но, к сожалению, она была бы первым человеком, который сдал бы меня чекистам. Помню, однажды в детстве она выпорола меня лишь за то, что я плохо отозвался о Ленине, повторив услышанную от кого-то из взрослых во дворе фразу, даже не понимая, что она значит.

Первая весточка от Кольки пришла спустя месяц. Адрес отправителя гласил, что он находится где-то под Норильском. Друг писал, что они полностью отрезаны от мира, и возможности позвонить нет. Однако он много общается с Мистером Н обо мне, и тот желает по приезде познакомиться. Прочитав эту строчку, я невольно вскрикнул от радости. Испуганная мать забежала в комнату и, убедившись, что со мной все в порядке, ушла обратно к себе. Далее Колька рассказывал, как тяжело существовать в условиях Крайнего Севера, жаловался на нехватку красивых женщин и отсутствие нормальной еды. В самом конце он тонко намекнул, что главной женской ролью заинтересовалась «Люся-пятиминутка». Я не понял, что имел в виду друг, поэтому решил уточнить у мамы, за что получил несколько подзатыльников.

— Не смей так говорить о Людмиле Марковне, ты меня понял? — заверещала она, и мне пришлось удалиться из кухни под ее напев песенки про пять минут.

Весь следующий месяц я провел в ожидании поездки в Москву, даже взял подработку на кафедре, чтобы немного скопить денег. Мне хотелось обзавестись хорошим костюмом, чтобы не предстать перед Евгением Александровичем Н. в непотребном виде. Хоть сценаристы в большинстве своем и выглядели, как ботаники, мне хотелось выделиться. Постоянные задержки на работе вызывали дома немые вопросы, но вскоре были списаны мамой на увлечение женщиной. Меня такой вариант вполне устраивал.

— Серега, мы недавно вернулись из Сибири… — голос Кольки в трубке звучал очень удрученно.

Я ждал его звонка уже больше недели и, наконец, дождался.

— Все в порядке? — спросил я.

— Не совсем…

Он выдерживал длинную паузу после каждой фразы. Секунды ожидания заставляли мои волосы на голове вставать дыбом.

— Видишь ли… Судя по всему, работа над твоим фильмом откладывается…

— Почему? Что случилось?

— Наверху остались недовольны тем, что снял Мистер Н в Сибири, и его проекты решено заморозить. Говорят, что слишком уж не по-советски он это сделал. Бред, ей-богу! Но это только на время, Серег. Не расстраивайся! — успокаивал Колька. — Он мужик пробивной. Я слышал, что он попросил еще одну документалку, чтобы хоть как-то оправдаться в их глазах. И вроде как они согласились!

— Угу… — промычал я в трубку.

— Серег, ну ты чего, дружище? — пытался подбодрить меня приятель. — Поверь, в кино это нормальная практика, что сценарий долго лежит на полке. Зато потом как выстрелит со всех орудий! Успевай только тушки собирать!

— Хотелось бы… — ответил я. — Что теперь по срокам?

— Не знаю. Думаю, что полгода минимум. Мы летим на Сахалин, какой-то совместный проект с японцами. Может быть, наконец-таки мир с ними подпишем благодаря этому фильму.

— Ты снова с ними?

— Да, а че? Работа непыльная. Платят нормально. Есть свои минусы, конечно, но с ними можно смириться. В целом мне очень нравится быть киношником.

— Понятно, — протянул я.

Мне тоже хотелось быть киношником.

— Слушай, Серег, — сказал Колька, — я понимаю, что тебе тяжело живется в ожидании, а мне не хочется быть гонцом, приносящим дурные вести. Давай, когда появится свет в конце тоннеля, я тебе напишу или позвоню, лады? А пока лучше выбрось все из головы и забудь, чтобы не париться. Всему свое время. Договорились?

— Договорились, Коль. Ну, ты тогда просто пиши хотя бы, хорошо?

— Говорят, там с коммуникацией плохо, — ответил Колька, — но, если все будет в порядке, жди от меня весточку!

— Хорошо.

— Бывай! И не вешай нос! — радостно воскликнул друг и положил трубку.

Когда я закончил разговор, мама снова стояла позади меня.

— Да, мам, это был Колька! — сказал я, предвосхищая ее вопрос.

Она сурово смотрела на меня, уперев одну руку в бок.

— Почему ты его так не любишь?

— Потому что он плут, мошенник и вор! — буркнула старушка.

— Мама! — воскликнул я. — И не стыдно тебе, советской женщине, наговаривать на людей?

— А я не наговариваю! — ворчала она. — Ты же сам знаешь, что он перед тем, как съехать от Варвары Николаевны, прихватил деньги, которые она откладывала с пенсии несколько лет, и драгоценности, которые достались Катьке от бабки!

— Что?! — ошалел я. — Да как тебе вообще такое в голову пришло?

— Только не говори мне, что слышишь об этом впервые, Сережа! — сокрушалась старушка. — Если не веришь, пойди поговори с Варварой Николаевной лично или же с Катей. Они тебе все расскажут про этого прохиндея!

— Мам, я тебя умоляю, не придумывай! — сказал я и проследовал в свою комнату, закрыв за собой дверь.

Я даже не удивился тому, что услышал от матушки. Сколько себя помню, она всегда отзывалась плохо о Кольке, а после того, как он оставил Катю одну с ребенком и даже ни разу не заплатил алименты, мама на пару с Варварой Николаевной и вовсе крыли его на чем свет стоит. Коллективизм — квинтэссенция эпохи, в которой они с соседкой выросли. Ничего другого ожидать от них не стоило, поэтому я остался при своем мнении.

Советы Кольки не остались без внимания. Я отпустил ситуацию с Москвой и решил попробовать заняться собой: начал делать зарядку, а вместо вечерней чечетки по клавишам — выходить на пробежку. Тело постепенно начало обрастать мясом. По совету своей коллеги с кафедры я немного обновил гардероб: с отложенных денег купил хороший костюм, несколько новых рубашек и брюки по размеру. В парикмахерской попросил мастера укоротить мне волосы и привести их в человеческий вид. Результат меня более чем устроил. От прежнего Сереги-ботаника практически не осталось и следа, разве что от очков никак не мог избавиться. Я смотрел на отражение в зеркале и нравился сам себе. Начинала появляться некоторая уверенность, благодаря которой я смог позвать на свидание ту самую коллегу, которая в самом начале помогла мне советами по гардеробу. У нас завязались отношения, и с каждым днем они становились все крепче.

Полугодовой мини-юбилей мы решили отметить прогулкой по центру города. Была хорошая погода. Я купил Лене мороженое, а себе взял шоколадный батончик. Закончив перекус, девушка предложила продолжить вечер в кино на последнем ряду. Намек был сразу понят, и мы взяли билеты на первый попавшийся сеанс. Прокат фильма, видимо, подходил к концу, потому что зал практически пустовал. В те моменты, когда мы с Леной отвлекались от поцелуев, меня не покидало ощущение, что я уже где-то видел это кино. А когда в финальной сцене герой Никиты Михалкова произнес фразу: «Теперь на этой планете будет царствовать пемократия!» — и побежали титры, у меня отвалилась челюсть. Первой на черном экране появилась надпись «Режиссер», под которой красовалась фамилия Мистера Н, а следующим кадром представляли сценариста. Им был никому ранее неизвестный дебютант Николай Тонких.

Дмитрий Кравченко

Дмитрий Кравченко — родился в городе Армавир Краснодарского края. С 2017 года живет в Москве. Член Союза российских писателей, руководитель Всероссийского молодежного поэтического проекта «ЛитГост», организатор Всероссийского Школьного поэтического конкурса «Послушайте». Победитель Всероссийского поэтического фестиваля молодой поэзии «Филатов Фест» (2020). Участник Форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (2021). Вошел в шорт-лист премии «Золотой Дельвиг» (2022) в номинации «Художественное слово». Автор пяти сборников стихотворений и романа «Ростовская Сага» (2022). Публиковался в «Литературной газете».