Дактиль

Казахстанский литературный онлайн-журнал

Павел Банников

Русская литература в Казахстане: 2015-2020. Возвращение джедаев

Продолжаем разговор

Последний осмысленный разговор о русской литературе Казахстана и в частности о поэзии состоялся в 2015 году на страницах декабрьского выпуска «Нового мира», посвященного, собственно, Казахстану. В статьях Евгения Абдуллаева («Алматинская аномалия»1) и автора этих строк («Литература ad marginem»2) были предприняты попытки отрефлексировать ситуацию в русской литературе Казахстана, сложившуюся с начала 2000-х годов. Попытки в контексте этой статьи важные, потому позволю себе местами их вольно цитировать, но сфокусироваться в этот раз на иных точках. Казалось бы, за четыре года не многое должно измениться, однако при ближайшем рассмотрении становятся видны некоторые явления и процессы, которые хотелось бы зафиксировать и описать в текущем моменте. Возможно — для дальнейшей дискуссии, к которой хочется пригласить и других критиков.

Первое, что хочется отметить перед переходом собственно к авторам и текстам — ранее как бы отдельное существование казахстанского литературного сообщества с краю, ad marginem, сохраняясь концептуально (в части отсутствия прицела исключительно на русскую литературу в России), по всей видимости, становится постепенно историей. В 2016 году ОЛША (Открытая литературная школа Алматы) была удостоена Специального приза «Русской премии» за «вклад в развитие и сбережение традиций русской культуры за пределами Российской Федерации». Казахстанские авторы и литературтрегеры оказываются не только отмечаемыми в рамках премиальных процессов (что не новость, они представлены во всех практически списках с начала 2000-х), но и входят в редакционные процессы внутри «большой» русской литературы. Юрий Серебрянский стал редактором отдела прозы сетевого журнала «ЛиTerraТура»3, а Илья Одегов вошел в редакционный совет «Дружбы народов»4. Тем временем Сергей Ким и Антон Земель основали (опять же — сетевой) журнал «Дактиль», для которого написана эта статья, и это довольно важный факт. После смерти Ольги Марковой и закрытия журнала «Аполлинарий» в 2008 году, а также после закрытия журнала «Книголюб» (в 2014-м) издания, которое на регулярной основе публиковало бы произведения современных казахстанских литераторов, попросту не существовало. «Литературная Алма-Ата» и «Ышшо Одын» слишком уж непериодичны, а в журнале «Простор» слишком мало пространства для тех, кто не вошел в Союз писателей Казахстана еще при канувшем в Лету три десятилетия назад СССР. Главное достоинство «Дактиля» в том, что он позволяет на постоянной основе видеть один из географических срезов русской литературы, на мой взгляд, отнюдь не безынтересный.

Что до географии, то вторым центром русской и не только литературы Казахстана теперь уверенно (гораздо более уверенно, чем пять лет назад) стремится стать Астана, недавно переименованная в Нур-Султан в честь Нурсултана Назарбаева, фактически занимавшего пост главы государства с 1989 года. По иронии — основная культурная и литературная деятельность в городе-оплоте казахской автократии развернулась в стенах Назарбаев Университета. Именно там проводятся научные конференции, затрагивающие темы деколонизации в современной литературе, темы отношения русской и казахской культур в литературе Казахстана, проходят переводческие семинары и планируется к выходу новый литературный журнал, который, как я надеюсь, составит «Дактилю» интересную компанию и будет строиться на иных редакционных стандартах (вероятно, с большим уходом в научный анализ), что может дать возможность для диалога.

Возвращаясь к «Дактилю» и вышеобозначенной демаргинализации — переводческая деятельность, да и вообще отношения между казахской и русской литературой, кажется, находятся на подъеме. Переводы несоветских казахских поэтов, редкие еще пять лет назад, теперь, похоже, входят в устойчивый тренд5. И это лучшая иллюстрация долгожданного сближения двух поэзий, ранее существовавших почти совершенно параллельно. Происходит и пересмотр раннего переводного наследия (так, поэт Ербол Жумагулов, не очень активный в стихотворных публикациях в последние годы, занимается ныне переводом Абая, выступая с весьма мощной критикой в адрес переводов советских и послесоветских). Конечно, рано говорить о расцвете перевода и диалога культур, но сам осязаемый факт движения навстречу со стороны близких эстетически и не осовеченных авторов — вдохновляет.

При этом стоит отметить изменения в фестивальном движении в литературе Казахстана: вместо поэзии главное место в нем теперь занимает драматургия. Что отнюдь не плохо, а для казахстанской драматургии, занимавшей до того весьма маленькое и тесное поле, — даже хорошо. Помимо ряда официальных/официозных театральных действ, появляются новые экспериментальные площадки, действует фестиваль «Откровение», в октябре 2019 года прошел Post Drama Weekend6, казахстанские драматурги регулярно представлены на «Любимовке»7, свой курс совместно с ОЛША ведет Олжас Жанайдаров, а открытые читки пьес как минимум для алматинцев перестали быть чем-то необычным8.

Перед переходом к поэзии хочу еще добавить, что прозаическое поле, на мой взгляд, поменялось мало. За исключением довольно яркого дебюта Орал Арукеновой9, стремительного взлета Данияра Сугралинова10 и логичного развития фантастического жанра (Татьяна и Дмитрий Зимины11, Максим Лагно12, Александр Левин), который сложно привязать куда-то географически, имена на арене примерно все те же: Михаил Земсков, Юрий Серебрянский, Илья Одегов, Аделия Амраева, Заир Асим, Елена Клепикова и Ксения Рогожникова. И все, по большому счету, вокруг короткой и средней прозы и эссеистики. Большого казахстанского романа (если он возможен вообще в XXI веке) пока на горизонте не появилось.

Иная ситуация на поэтическом поле. Что, впрочем, вполне объяснимо, поэзия в принципе динамичнее и быстрее откликается на внешние изменения (как и быстрее фиксирует изменения внутренние).

Возвращение джедаев

Описываемый в статье поэтический период — период открытий, возвращений и трансформаций. Сперва — о возвращениях и трансформациях.

Как и ожидалось (см. статью «Литература ad marginem»13), молчание одного из самых заметных и интересных казахстанских поэтов конца 2000-х — начала 2010-х Ивана Бекетова было хоть и продолжительным, но весьма продуктивным. Стоит отметить вышедший в 2017 году цикл «Бог-должок»14:

и ты ходишь с узким лицом или круглым лицом

и он ходит за тобой с узким лицом и круглым лицом

и когда ты смотришь ему в лицо

твоё лицо как его лицо

он говорит брат отверни лицо мне нужно умыть лицо

и ты отворачиваешь лицо а он смотрит тебе в лицо

и его лицо как твоё лицо

С одной стороны, Бекетов возвращается к конвенциональному стихосложению, к которому не обращался, кажется, со времен «Звонка из Стамбула», написанного довольно давно, но опубликованного лишь в 2013-м15. С другой, в него проникает и становится его естественной тканью живая речь, живое косноязычие, свойственное русской речи казахстанцев (и не только, основной оборот — «брат» — характерен как для многих регионов России, где русский язык второй, так и в целом для мировой «низкой» поп-культуры, см. bro), соединенное опять же с опытом европейской (в первую очередь — французской и польской) поэзии и с живым опытом совершенно нелитературного бытия здесь и сейчас, отнюдь не экзотизируемого автором в тексте, а являющегося его органичной частью и/или истоком.

В 2017 же году в издательстве «Цирк-Олимп+ТВ» выходит книга Алексея Швабауэра «Небесные носороги», часть из предисловия к которой я позволю себе процитировать: «„Небесные носороги“ вместили в себя почти все лирические ипостаси Алексея Швабауэра. И — прекрасный парадокс — будучи собранными вместе, они не противоречат друг другу, не выглядят неестественными рядом. Реальные и фантазийные говорящие в этой книге складываются в новое „я“, в котором есть всё и все. Это немного шизофренично, но в общем нашем шизофреническом мире, в котором мы в каждой ситуации выбираем себе иную роль (слесарь, муж, жена, поэт, актриса, сотрудник жэка, я-так-мимо-крокодил) — именно это захватывает и увлекает16».

«Небесные носороги» — своего рода этапная книга, поле ее выхода в поэтике Швабауэра происходит ряд заметных сдвигов и изменений. Как и в избранной политике публикаций (полупартизанской) и самого метода письма. Я бы сравнил (очень условно, поскольку поэты работают с разными системами) нынешний метод Швабауэра с методом Вадима Банникова: большое число стихотворений, то ли связанных в единый метатекст, то ли не связанный, который автор в первую очередь выдает на персональной страничке в Фейсбуке, выстреливая затем подборками в различных изданиях. С одной стороны — здесь наблюдается тяга к псевдопримитивизму, работе с на первый взгляд бедными ассонансными рифмами и с короткой строкой, разрушающей ритмическое ожидание; будто бы перед нами неостановимый поток ломаной поэтической фиксации абсолютно всего, что входит в его сознание:

— а на ферме одни

неприятности, —

говорит бурёнка

доярке, —

без тебя умерла бы я от тоски,

мне

промышленные

неприятны

аппараты

и холодильники,

а хочу я

для будущих сливок

твои руки

и вёдра доильные,

где со Стивеном Си́галом

стикер!17

Но на поверку и рифма оказывается почти всегда весьма небанальной и картина мира, по-прежнему представляющая нам, с одной стороны, наивно-натуралистический, с другой — очень точный фотографический взгляд. Здесь будто бы соседствуют тонкая ирония и поиск красоты — в том числе красоты самого строя стиха, через его пропедалированную банальность ли, мнимую ли простоту образа:

стою на остановке

слева — женщина

справа —

другая

ту, что слева,

зовут Елена

правую

окликают по имени Таня

Елена хочет на море:

пена и песни сирен

Таня выбирает

пенопропилен

выбирай, Таня,

выбирай себе каменную вату

обустроить холодную

хату

твой мяч утонул

в раннем детстве в реке

и теперь, чтобы, скрыть эту травму,

ты находишь себе утешение

в строительном бутике

У Елены,

судя по телефонному сообщению,

тройня

она хочет увести их на море

её забодала работа,

готовка и хата

прикольная пена прибоя

еще никогда

не выглядела столь богато

мне хочется пляжа и солнца,

вечернего танца

Елена прекрасна

и Таня —

тоже прекрасна18

Ольга Передеро, несколько выпавшая с начала 2010-х годов из публикационного процесса, вернулась с новой книгой и, кажется, с изменившейся поэтикой. Правда, оценить новое можно будет чуть позднее — в книгу вошел ряд текстов, ждавших публикации довольно долго, однако стоит отметить переход от стиха на грани палиндрома, с одной стороны, к более свободному дыханию, с другой — к более проявленному чувственному я, которое ранее скрывалось за палиндромами и гиперконсонансами:

вот люди рядом говорят на незнакомом языке

рядом ли?

на незнакомом ли?

все все говорят на чуждых языках на своих иностранных у каждого по языку

во рту

заглянуть в чужой рот в чужое горло откуда приходит звук из глубин но звук молчит молчит молчит пока не случится зачатие и рождение а этого ждать и ждать

язык ворочается во рту трогает острые слова

режется

больно

чужой язык в моем рту19

— а палиндроматическая составляющая, кажется, приводит к попыткам исследовать язык. Свой, чужой, язык письма. Вообще, разговор о языке письма хоть и не основной для казахстанской поэзии, но так или иначе возникающий. Для сравнения три сравнительно недавних текста. Первый — фрагмент из небольшой поэмы Каната Омара:

<...> муж говорит бестобе жена бьётся о стену

тогда он кивает пускай жолымбет

а она семь бед бормочет семь бед

ну что ты там потерял зачем под землю как червь

какой ты к чёрту шахтёр какой золотоискатель

бродяга ты и вор как и все кого знаешь

рука там руку моет а когда надо стреляет

скольких уже перебили

девке за тридцать она в самом соку хоть и выглядит старше чем мать

ставит помятый чайник на газовую плиту

чиркает спичкой поворачивает вентиль

вытирает пальцы о просвечивающий халат

не те уже времена вся маета позади

можно ведь глубже вдохнуть и плыть на спине

ногу закинув на ногу насвистывая паганини

хватает шипящий чайник

поворачивается и смотрит на силуэт измождённого лика

муж уснул за столом

за окном занимается утро

всё же теперь терпимо не прекращает канючить

сына и дочку поднимем и так

нам вон прибавку пообещали

так что отпляшем в райцентре ещё под твою hully gully

зачем же опять долдонишь во сне горизонт 525 жила 127 никак не понять

а если пойму думаю станет так плохо

что я наверное уйду к начальнику взрывников

он давно уже клеится

как только уезжаешь в свой бестобе

джип или что там лексус его на дворе

перед соседями стыдно

парень тоненько заныл заворочался засопел

стукнулся головой о сахарницу

сбил её на пол

но

не очнулся

она протёрла тряпкой стол

рука прошла сквозь его голову

и это не в первый раз

задвинула табурет потрогала остывший чайник

это было как в кино о войне

кромешная тьма

грохот гарь чёрный-пречёрный дым

тараторила подруга с того самого рудника

после взрыва на верхнем горизонте

завалило на нижнем всех кто был тогда с ним

когда выносили на воздух тела санитары блевали

даже бывалый водила и тот едва не подох

выворачивало его наизнанку

соседским мальчишкам и тем

одному снесло полчерепа другому оторвало ноги

об остальных умолчу

подруга и впрямь замолчала

выкатила зенки на портфель из крокодиловой кожи

но почему-то жёлтый а не зелёный

похоже узнала

видала не раз у щёголя из подрывников первого парня на шахте хозяйского холуя

а она стояла вытянув шею не шелохнувшись

точно в смирительной рубахе

не отводила взгляда

и только запела едва

почти про себя

а потом всё громче и громче

и скоро уже на весь дом на всю улицу на весь посёлок городского типа

чёрный шахтёр ты мой чёрный шахтёр

грызи теперь земную кору

как всегда тебе и хотелось

а мы уезжаем на север

или скорее на юг

это как посмотреть

с какой стороны20

Второй — Заира Асима:

***

вот старость жизнь остановилась

прозрачная как ткань воды

идти до кухни и обратно

бесцельно говорить и забывать

одно и то же повторять

ты ел ты дома был

ты с мамой говорил

ты спал один ты ел

когда ты женишься уже

ты ел поешь жута

чай пей ты дома был

ты с мамой говорил вчера

женись балам я мало

изгнания ослепшие слова

сознание скользкое как мыло

бесплотна память и чиста

я кто тебе я зеркало листа

в закатном чае тает сахар

квадратный белый день стекла

я сплю уже мне ни к чему слова

уйгурские и русские любые

всё это звуки птичьи голоса

родные стены ближе всех родных

речь не моя уже

прозрачнее глухонемых21

Третий — Юрия Серебрянского:

Чем отличается жизнь в будущем?

Тем же, чем и в раю.

Ты напишешь всё то же письмо,

как ни крути письмо,

так же я по утрам встаю,

та же физиология мимика и рассвет,

страны меняются время туда — сюда,

бритва не зарядись,

давно пора быть в бороде,

и в конце письма вместо пока привет,

это письмо отправлено с моего языка

на котором можно и не говорить пока22.

Здесь хочется сделать весьма спорное предположение (приглашение к дискуссии) о том, что в казахстанской русской поэзии, как и в русской поэзии в России и в Украине, существует некоторая травма языка (см. «Я объяснил, что все мы маргиналы» В. Бадикова), но если в России и Украине она связана (по моим наблюдениям) с аннексией Крыма и «языком врага», то в Казахстане — с раздвоенностью языковой культуры, которая только-только начинает осмысляться вне поэтического поля. Отдельно тут стоить отметить Юрия Серебрянского, в текстах которого (порой весьма герметичных) вообще вопрос идентичности (русский-польский-казахский-советский-постсоветский) стоит постоянно и остро и который различными способами работает с этим в своей прозе, поэзии и в целом литературной деятельности.

Бэтмен навсегда

Если в 2015 году при анализе стихов Ануара Дуйсенбинова могли возникать сомнения в четкости языковой стратегии и выборе эстетики автора, то к прошлому году они развеялись. Опасения не подтвердились. Поэт продолжает работать время от времени с казахским языком, вплетая его ткань в русский, однако это не становится основой метода (тут стоит отметить и то, что автор занялся переводами23). Дуйсенбинов двигается как в сторону погружения в язык (или выход на его границы с другим/другим языком), так и в сторону поэтического переживания политики, при этом, что интересно, не иронического, хотя оно и может порой таковым казаться.

МОДЕРНИЗАЦИЯ 2.0

Все станет ясно

Огнеопасно

Отец наш к богу когда вернешься

Тогда рухани жангырнешься24

В бога упираемся как в молчание

В молчание упираемся словно в бога

В безмолвие это когда вернешься

Отец наш тогда рухани жангырнешься

Богу богово кесарю кесарево

Ет етке мұнай президентке25

Сорпы народной когда напьешься

Пастырь наш тогда рухани жангырнешься

Огнеопасное станет ясным

И можно будет искать песочек

Вдали от рухнувших пантеонов

Где вечный ветер мой свеж и светел

Где и казахов сжирает хронос

Где мне алеющий мак цветочек

Подарит рослый степной мальчишка

И будем мы с ним под звездным небом

Ставить кевларовый шанырак

На ховербайках летать в кокпарах

Переназначивать чабан-дрона

Чтобы отару гнал на жайляу

Есть курт заряженный кислотой

На интертрайбных степных кюй-рейвах

И на кошме возносить Аблая

Пока Столица кричит сгорая

Бураном белым

Вновь становясь святой26

Для иллюстрации взят один из самых коротких текстов, но стоит отметить, что Дуйсенбинов — поэт долгого и глубокого дыхания, черпающий одновременно и в американской, и в русской, и в казахской поэзии. И хотя, казалось бы, длинный медитативный текст мало пригоден для прослушивания, но поэзия Дуйсенбинова — невероятно звучащая — ориентирована на произнесение и слушание. В 2019 году им и музыкантом Рустемом Мырзахметовым записан альбом «Балхаш снится»27 с декламацией текстов Дуйсенбинова под музыку Мырзахметова. Не берусь судить о потенциале альбома в Сети, но вживую на сцене он впечатляет. В каком-то смысле Ануар Дуйсенбинов сейчас может восприниматься и как андеграундная рок-звезда казахстанской поэзии.

Миру — квир

Одним из самых заметных событий описываемого пятилетия стал выпуск в 2018 году сборника квир-поэзии «Под одной обложкой»28 (инициаторки издания — Мария Вильковиская и Руфия Дженрбекова, составительница — Мария Вильковиская, соредактор — Тиль Улен). Это весьма любопытный эксперимент, вероятно вдохновленный работой соавторок, опытом сбора и выпуска в 2016 году газеты «Ышшо одна», посвященной гендерным политикам29. Под одной обложкой собраны тексты русскоязычных авторов и авторок из разных стран, так или иначе работающих с деколониальной повесткой, гендерной проблематикой, фемоптикой и/или пишущих от лица небинарного субъекта. Здесь и Галина Рымбу, и Оксана Васякина, и Дарья Серенко, и Лида Юсупова, и Константин Шавловский, и до этого, кажется, не публиковавшийся Рамиль Ниязов, и весьма острые и ироничные поэтические жесты от художницы и поэтки Зои Фальковой:

ТЯГЛОВАЯ СИЛА

Это стихотворение написано по мотивам реального комментария реального мужчины, оставленного под постом про объективацию женщин.

Он написал:

Традиция переноски мужчинами тяжестей для удовлетворения желаний клиента является исторической практикой во всех культурах. Рассмотрение мужчины в качестве инструмента для переноски тяжестей — это объективация.

*

он идёт по тёмной улице

сжимая в потной от страха ладошке ключи

чтобы дать хоть какой-то отпор

если из подворотни появятся пятеро

И ЗАСТАВЯТ ТАСКАТЬ ТЯЖЕСТИ

впятером

он знает, что ключ — никакое не оружие

что ключ не поможет.

и что за сопротивление его изобьют — и до и после.

но металл в руке придаёт хоть какой-то уверенности.

он знает, что полиция потом ничего им не сделает

в полиции будут смеяться и говорить

не, ну ты сам виноват

надо было таскать

а что, ты молодой, с тебя не убудет,

не умер же от этого

и вообще, знал где ходить

и что ты делал там один на улице

надо было думать заранее.

и не шляться.

и если пойти в полицию

тогда все узнают и останется одна дорога —

в грузчики.

а о том, чтобы стать грузчиком

и таскать тяжести за деньги

даже думать нельзя никогда.

возможно, именно поэтому

фантазии о групповом перетаскивании пианино

с первого этажа на пятый

кажутся такими сладкими.

но об этом нельзя никому говорить,

можно только украдкой смотреть фильмы.

самому таскать следует только после свадьбы

и только для единственного человека.

ведь это высшее и основное предназначение,

это природа и биология.

и всё остальное неважно.

он знает, что есть специальные клубы,

куда приходят смотреть на красиво таскающих.

но приличные мужчины сидят дома

особенно по ночам

и таскают только свои тяжести.

уважающие себя мужчины

всегда выглядят так

будто всю ночь таскали

и всё равно готовы ещё.

очень важно выглядеть свежо и тяжестеспособно,

но не так потасканно, как грузчик.

важно соблюдать этот баланс.

тогда точно возьмут на работу.

вне зависимости от образования и квалификации.

и вот идёт он, очень тяжестетаскабельный,

по тёмной улице,

возвращаясь домой с работы

(там задержали)

ускоряет шаг,

оглядывается

и сжимает в потной ладошке ключи.

для уверенности30.

Мне довольно сложно говорить о квир-поэзии как об отдельном литературном явлении (при достаточно устоявшемся в русском языке термине «гей-литература»), однако этот сборник — очень неплохая попытка вывести этот разговор из поля спекуляций в нечто более осязаемое и предметное. (Тут стоит напомнить, что и первый в Центральной Азии альманах гей-литературы тоже вышел в Казахстане31 в 2010 году.) Это опять же — новый повод для возможной дискуссии. А тем, кто интересуется фемповесткой и концептом квира в Центральной Азии, я очень рекомендую следить за деятельностью Марии Вильковиской и Руфии Дженрбековой (не только литературной, но и акционистской и критической).

Голоса из будущего

С телесностью, фемоптикой и/или попытками внести в поэзию элементы деколониальной мысли связаны так или иначе практически все новые публикации 2018–2019 годов от авторов, ранее не публиковавшихся и, соответственно, в поле внимания критики не попадавших. В первую очередь это Анастасия Белоусова, Виктория Русакова, Марьям Зиаи и уже помянутый выше Рамиль Ниязов.

Анастасия Белоусова:

КУКЛА

в первом подъезде на пятом этаже жила Дина

(а может её звали Камила или как-то ещё)

я — во втором и на третьем

Диане (а может Карине) заказали за границей куклу Бэби-Бон

у неё были мягкий живот комплект подгузников порошки вместо каши горшок

открывающаяся бутылочка выпуклая тарелка и ложечка

она разговаривала ела срыгивала и ходила в туалет

мне купили Бэби-Бон на айнабулакском базаре

у неё был твёрдый живот и две дырки

(возможно между ними была трубка)

в комплекте шли горшок и запаянная пластмассовая бутылочка

она молчала

мы садили её на горшок

брали шприц

(наверно без иголки)

заливали в рот разведённый порошок

он выливался из неё

(мы смотрели на это)

мы высасывали белую жижу шприцем из горшка

снова заливали кукле в рот

и так раз за разом

(нам нравилось чувствовать власть)

она ела срала и снова ела не отходя от кассы

Настя (её точно так звали) сказала

кролики тоже едят своё дерьмо потому что у них плохо переваривается пища поэтому мы

не делаем ничего плохого

(а может и не сказала)

а потом мы пристрастились к Sims32

Белоусова очень плотно работает с телесностью и ее переживанием, создавая порой герметичные для читателя конструкции, которые работают вне зависимости от понимания читателем контекста (см. в подборке по сноске текст «Инсулиновый 1982»).

Виктория Русакова также работает с телесностью, переживанием женского, но в отличие от Белоусовой, работает и с прямым политическим высказыванием и чуть более тесно — с окружающей реальностью, создавая свои нарративы в том числе и из нее:

<...> почему-то вспоминаю похороны мамы

сначала было не больно

потом

по пути домой говорю

господи когда уже конец света

отвечает

так был уже в этом месяце отключали

электрик посланник постапокалипсиса

говорит

девушка есть кто взрослый-то дома кто платить-то будет

я взрослая говорю

одной нельзя жить

заведите мужчину или собаку

так и сказал

мужчину или собаку заведите

я завожусь

господи когда конец света господи есть ли ты есть ли жизнь на марсе господи есть ли ты господи раньше не было больно теперь господи зачем мне мужчина зачем мне собака господи вперёд господи назад господи остановка господи остановка остановка остановите

двери закрываются33

В схожей области порой работает и Марьям Зиаи (хотя чаще у нее можно встретить разработку библейских образов в рамках фемоптики):

лучшее место для того

чтобы познать внутреннего мизантропа

общественный транспорт в 8 утра

вокруг так много ближних

которых можно возлюбить

на ещё ни с кем не познанном уровне интимности

этих вжатых друг в друга тел

запахом духов и волос

в которые утыкаешься носом

потому что нет выбора

они никогда не возражают никогда не

оказывают сопротивления

никому не важен твой пол гендер возраст внешний вид и любимый режиссёр

в этой ежедневной оргии

натянутых струной тел

где нет стоп-слов секретов предохранения

где никто не перезвонит тебе

и дозволено всё

кроме зрительного контакта

когда разверзнется чрево червя

выпуская детей своих

главное правило — бежать не оборачиваясь по сторонам

чтобы не поймать взгляд

никогда не поймать взгляд34

Немного выбивается из ряда «новоопубликованных» Селина Тайсенгирова, поэтика которой скорее песенная, шаманская, будто основанная на заговоре. Тем не менее и здесь находится место исследованию телесного:

дерево

белое зелёное жёлтое бурое

зимой и летом

за окном то же

деревянный

стул стол шкаф чердак

только бы не человек

и особенно не в постели

деревенька

бабушка чай варенье пирог

навоз крапива

туалет на улице

деревенеть

язык ломается

вслух не произносится

кома мозга

паралич духа35

Отдельно стоит отметить ряд совсем молодых авторок, чья подборка вышла в 2019 году в альманахе «Артикуляция» с предисловием Рамиля Ниязова . При общем обращении к гражданской лирике (или, может, таков просто выбор составителя) среди текстов попадаются такие, в которых работа с образами и строкой вызывает неподдельный интерес и надежду на то, что это не просто случайные опыты, а задел на нечто большее:

Алиса Якуба:

Крыльями засыпало дороги, улицы

Папа утром выходил расчищать крылья

Мама говорила, я могу помочь ему, если не хочу выполнять другие обязанности по дому

А я люблю крылья, они выпадают к зиме.

Крылья выпадают к возвращению

к расставанию, к новым любовям,

к старым болячкам и вечной бессоннице.

Недавно в парке замерзло озеро. Лёд почти прозрачный, к нему прилипли утиные крылья.

Я помню черные крылья с зелёными перышками возле церкви. Помню, как они сияли через витражи, когда я зажигала свечку и пыталась вспомнить молитву.

Помню, как мой пьяный друг однажды на спор прыгнул в сугроб крыльев, тогда шёл крыльепад, было серым-серо и мне пришлось помогать ему встать.

Я в тот день впервые закурила, а потом что-то пошло не так.

Сегодня я встретила грачика с одним крылом

Птичий мученик пугливый, смущённый, несчастный.

Он убежал под автомобильное колесо, а я представляла наш диалог:

— Кто это сделал?

— Наверное, Бог.

— Мне жаль.

— Это фигня. Спасибо, что крыльями.

Подводя итоги, повторю часть вышесказанного и то, что кажется мне важным. Наметился тренд на совместную работу над поэтическими (и не только) переводами с казахского на русский и наоборот, хочется надеяться на расширение переводческой работы, поскольку обе поэзии существуют в общем пространстве и их непересечение вызывало лишь недоумение. Традиции русской поэзии в Казахстане, несмотря на опасения критиков, не прерываются, а сами поэты включены в большую русскую литературу, да и в целом сохраняют ту культурную открытость, о которой я не раз упоминал в выходивших ранее статьях. К авторам, начавшим свой путь еще в 2000-х, подключаются совсем новые, с другим поэтическим и политическим мышлением, и это главный показатель жизни поэзии. Как и шаги в сторону разнообразия в издательском процессе. Как и разнообразие центров литературной жизни: если несколько лет назад ОЛША была чуть ли не единственным таковым центром, то сейчас можно наблюдать процесс децентрализации, пусть многие инициативы и связаны с Литшколой, однако уже не являются целиком и полностью инициированными ей или ее основателями, дух веет, где хочет. И это хорошо.

  1. Алматинская аномалия
  2. Литература ad marginem
  3. Кто делает Лиterraтуру
  4. Редакция
  5. Тiлек Ырысбек. Je ne sais pas (Перевод: Юрий Серебрянский, Айман Кодар). Дактиль, №3, 2019
  6. «Мы развиваем не театр, а зрителя»
  7. Пьесы, особо отмеченные ридерами Любимовки-2016
  8. В Алматы стартовал театральный проект «Читки»
  9. Правила нефтянки
  10. Все книги Данияра Сугралинова
  11. Все книги Татьяны и Дмитрия Зиминых
  12. Все книги Максима Лагно
  13. Литература ad marginem
  14. Иван Бекетов. Бог-должок. Воздух, 2017, №2-3
  15. Иван Бекетов. «Кайрат» чемпион. Стихи. Знамя, № 3, 2013
  16. Путём метаморфоз: новый поэт Алексей Швабауэр
  17. Алексей Швабауэр. Воздух, 2018, №37
  18. Из личного блога Алексея Швабауэра.
  19. Ольга Передеро. СЛЕЗЫ ПРИШЛИ ПОТОПТАЛИСЬ УШЛИ ВОСВОЯСИ
  20. Канат Омар. ПОСТАРЕВШИЙ ПУШКИН
  21. Заир Асим. Прохладный рассвет безмолвия
  22. Юрий Серебрянский. Биосеребрянский (2020)
  23. Абзал Сулеймен. Пер. с казахского — Ануар Дуйсенбинов
  24. Каламбур, основанный на названии одной из государственных программ Казахстана «Рухани Жангыру» (духовная модернизация, духовное обновление — каз.)
  25. Мясо — мясу, нефть — президенту (каз.)
  26. Ануар Дуйсенбинов. РУХАНИ КЕНГУРУ
  27. Балхаш снится
  28. Под одной обложкой
  29. Ышшо Одын. Антипериодическое издание, выпуск 5, «Гендерные политики»
  30. Казахстанские поэты, которых стоит почитать. Они пишут об ЛГБТ и феминизме
  31. Публикации :: Казахстан обзавелся своим гей-альманахом — «Линки для странников»
  32. Анастасия Белоусова - МЛАДЕНЕЦ ШРЁДИНГЕРА
  33. Виктория Русакова - СНЯТО В ФЕВРАЛЕ
  34. Марьям Зиаи - КАРАГАНДИНСКИЙ ГОРНЫЙ РАК
  35. Селина Тайсенгирова - ТОЛЬКО БЫ НЕ ЧЕЛОВЕК
  36. Новейшая Алмата, или не о поэзии, но об алчущих поэтках

Павел Банников

Павел Банников — поэт, критик, редактор, журналист. Родился в 1983 году в Алматы. Выпускник литературного семинара фонда «Мусагет» (2004), автор пяти книг стихотворений. Куратор ряда литературных проектов, руководитель семинара поэзии Открытой литературной школы Алматы. Главный редактор проекта factcheck.kz.